Война в Иране показала пределы влияния России и ослабила образ Москвы как сверхдержавы

Вооружённый конфликт в Иране стал моментом истины для Кремля, обнажив реальные пределы влияния России на мировую политику.

Российский президент Владимир Путин в иранской войне оказался фактически на обочине: его редкие публичные заявления почти не влияли на развитие событий. Это показательно отражает реальное снижение влияния Москвы и резко контрастирует с воинственной риторикой наиболее активных представителей российского руководства.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет неприятную для российских властей реальность: несмотря на громкие заявления, страна фактически превратилась во второстепенную державу, которой приходится скорее приспосабливаться к событиям, чем формировать их. При этом Россия по‑прежнему остаётся опасным игроком, но всё чаще отсутствует там, где принимаются ключевые мировые решения.

Спецпредставитель президента Кирилл Дмитриев активно критикует западных союзников на фоне напряжённых отношений с США, с которыми Москва пытается договариваться и по перезапуску диалога, и по урегулированию войны в Украине.

Так, он демонстративно заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других своих заявлениях Дмитриев называл премьер‑министра Великобритании Кира Стармера и ряд европейских лидеров «разжигателями войны из Великобритании и ЕС» и «лидерами хаоса». Похожую линию в ещё более агрессивной форме проводит и заместитель председателя Совета безопасности Дмитрий Медведев.

Смысл этой риторики очевиден: подыграть представлению о «самодостаточности» США, принизить роль Лондона, Парижа и Берлина и использовать любые трещины внутри НАТО. Однако реальные показатели положения самой России выглядят гораздо менее обнадёживающе.

Аналитики Центра Карнеги Россия–Евразия отмечают, что страна фактически превратилась в «экономически безнадёжный случай», увязнув в изнурительной и крайне дорогостоящей войне, от последствий которой общество может никогда полностью не оправиться. Эксперты Института исследований безопасности ЕС описывают отношения России и Китая как глубоко асимметричные: Пекин обладает намного большей свободой манёвра, а Москва играет роль младшего и зависимого партнёра.

При этом союзники по НАТО могут позволить себе открыто возражать Вашингтону, как это показала ситуация вокруг Ирана, к очевидному раздражению президента США Дональда Трампа. Готова ли Москва столь же жёстко сказать «нет» Пекину – большой вопрос.

Европейская комиссия заявляет, что зависимость ЕС от российского газа сократилась с примерно 45% импорта накануне полномасштабной войны до около 12% к 2025 году. Союз принял законодательство о поэтапном отказе от оставшихся поставок, резко ослабив один из ключевых рычагов давления Москвы на Европу, действовавший десятилетиями. На этом фоне нападки Дмитриева и Медведева на европейские столицы выглядят скорее попыткой скрыть собственную уязвимость.

Официальные лица в Москве говорят о слабости Великобритании, Франции и Германии, но факты указывают на иное: именно Россия связана войной в Украине, ограничена в манёвре в отношениях с Китаем и практически исключена из энергетического будущего Европы. Агрессивная риторика здесь служит не подтверждением силы, а признанием слабости.

Показательной особенностью иранского кризиса стало то, что именно Пакистан выступил медиатором в достижении договорённости о прекращении огня и готовит последующие раунды переговоров. Основная дипломатия разворачивается через Исламабад, а не через Москву.

Россия не оказалась в центре этих усилий даже тогда, когда один из последних её близких партнёров на Ближнем Востоке столкнулся с вопросами, критически важными для собственного будущего. Кремль, по сути, отодвинут на роль государства на обочине, а не незаменимого кризисного арбитра.

У Москвы нет ни достаточного доверия, ни авторитета, чтобы выступать в роли ключевого менеджера конфликта. Вместо этого она остаётся, по сути, вовлечённым наблюдателем с ограниченным набором инструментов влияния.

Даже сообщения о том, что Россия якобы предоставляла иранским силам разведданные для ударов по американским целям, не произвели большого впечатления на Белый дом. Не потому, что подобные данные обязательно неверны, а потому, что они мало меняют общую картину на земле. Подписанный в январе 2025 года договор о стратегическом партнёрстве между Москвой и Тегераном так и не стал полноценным пактом о взаимной обороне — фактически ни одна из сторон не в состоянии гарантированно прийти другой на помощь.

Единственным ощутимым выигрышем России в иранском кризисе стали экономические дивиденды, а не стратегические достижения. Рост цен на нефть из‑за сбоев в Персидском заливе, а также решение США частично смягчить ограничения в отношении российской нефти увеличили доходы Москвы не благодаря её способности управлять конфликтом, а за счёт внешних обстоятельств.

До этого притока средств экспортные доходы России резко снижались, дефицит бюджета становился политически чувствительной темой, а расчёты показывали, что события на Ближнем Востоке могут фактически удвоить основные налоговые поступления от нефти в апреле — до примерно 9 миллиардов долларов. Для бюджета это серьёзное временное облегчение.

Однако подобный оппортунистический доход не является признаком глобального лидерства. Получать прибыль от изменения политики Вашингтона — не то же самое, что формировать мировую повестку. В такой конфигурации Россия выглядит скорее случайным бенефициаром чужих решений, чем создателем правил. И столь же легко ситуация может развернуться в противоположную сторону.

Гораздо более серьёзная для Москвы проблема — сужающееся пространство для манёвра в отношениях с Китаем. Европейские эксперты указывают на «ярко выраженный разрыв в зависимости», который даёт Пекину асимметричную стратегическую гибкость.

Китай может скорректировать курс, если издержки сотрудничества с Россией вырастут. Москва же располагает куда меньшими рычагами, будучи более зависимой от китайского рынка, технологий и товаров, а также от экспорта подсанкционной нефти в Пекин, за счёт которой финансируется война в Украине.

Такое соотношение сил гораздо точнее описывает нынешнюю реальность, чем привычные формулы об «антизападной оси». Россия не является равноправным партнёром Китая: её пространство свободы уже и сильнее ограничено внешними обстоятельствами.

По мнению наблюдателей, эта иерархия может проявиться особенно ясно во время отложенного визита президента США Дональда Трампа в Китай, перенесённого на середину мая. Для Пекина приоритетом остаётся управление отношениями именно с Вашингтоном — соперником, но при этом державой аналогичного масштаба.

Стратегическое партнёрство с Москвой, хотя и играет важную роль для Китая, рассматривается как второстепенный элемент по сравнению с необходимостью выстраивать предсказуемые связи с США. Именно эти отношения напрямую затрагивают ключевые интересы Пекина — вопрос Тайваня, ситуацию в Индо‑Тихоокеанском регионе, глобальную торговлю и инвестиции. Россия же во многом вынуждена подстраивать свою внешнюю политику под китайские решения, действуя, по сути, под «чужим потолком».

При всём этом у Владимира Путина сохраняется набор инструментов давления, хотя ни один из них не меняет глобальный баланс сил. Россия способна усиливать гибридное давление на страны НАТО через кибератаки, попытки политического вмешательства, экономическое принуждение и эскалацию риторики, включая более открытые ядерные намёки.

Москва может стараться нарастить давление и в Украине, пока идёт очередное наступление, а дипломатические усилия буксуют, в том числе за счёт более частого применения новых видов вооружений, таких как гиперзвуковые ракеты. Параллельно возможно усиление скрытой поддержки иранскому руководству, что повышает издержки Вашингтона, но одновременно рискует перечеркнуть любой прогресс в диалоге с США по Украине и санкционному режиму.

Все эти действия представляют собой серьёзные угрозы и создают дополнительные риски для безопасности. Но речь идёт о тактике «спойлера» — игрока, который способен мешать и повышать цену решений для других, но не в состоянии навязать собственную дипломатическую повестку или добиться желаемых изменений за счёт подавляющего экономического и военного превосходства.

У Путина действительно остаются определённые «карты», но это скорее инструменты игрока со слабой рукой, которому приходится полагаться на блеф и угрозы, а не на возможность диктовать правила игры.

Тем временем война в Украине продолжает наносить серьёзный ущерб российской нефтяной отрасли. Масштабные атаки украинских беспилотников на инфраструктуру привели к рекордному снижению добычи нефти в России: по оценкам, в апреле страна могла сократить производство на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями первых месяцев года.

Если сравнивать с уровнем конца 2025 года, падение добычи может достигать уже 500–600 тысяч баррелей в сутки, что создаёт дополнительные риски для бюджета и энергетического сектора.

Параллельно в Евросоюзе обсуждаются новые ограничения для граждан России, участвовавших в боевых действиях против Украины. Рассматривается инициатива запретить им въезд на территорию стран ЕС. Соответствующие предложения планируется вынести на рассмотрение Европейского совета в июне текущего года.

На фоне иранского кризиса в информационном поле продолжаются дискуссии о перспективах перемирия и роли США. Американский президент Дональд Трамп заявлял о продлении режима прекращения огня с Тегераном, увязывая это с более широкой архитектурой безопасности в регионе. Параллельно в Европе обсуждаются инициативы по ужесточению режима въезда для россиян, причастных к боевым действиям в Украине, а также реакция европейских лидеров на резкую риторику со стороны российских пропагандистов.