Военная экономика России: тяжелое наследство и хрупкий потенциал перемен

Даже с окончанием боевых действий проблемы, породившие и усилившие военную экономику, никуда не исчезнут. Они останутся ядром повестки для любой власти, которая всерьез попытается развернуть страну к мирному развитию.

Прежде чем перечислять ключевые вызовы, важно определить точку отсчета. Экономическое наследие войны можно описывать языком макростатистики, отраслевых балансов или институциональных рейтингов. Здесь выбран иной ракурс: как все это отразится на жизни обычного человека и что будет означать для политического перехода в России. В конечном счете именно массовое повседневное восприятие определит, какие реформы окажутся устойчивыми.

Наследство, с которым предстоит работать, устроено парадоксально. Война не только разрушала – она одновременно создавала вынужденные точки адаптации, которые при иных политических условиях могут превратиться в опору для мирного разворота. Речь не о поиске «плюсов» в катастрофе, а о трезвой фиксации стартовой позиции – со всем грузом проблем и с ограниченным, но реальным потенциалом.

Было бы неверно изображать российскую экономику образца 2021 года исключительно как сырьевую. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достиг почти 194 млрд долларов – около 40% от общего объема. Существенную долю составляли металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реально диверсифицированный сектор, формировавшийся годами и обеспечивавший стране не только валютную выручку, но и технологические компетенции, и устойчивое присутствие на внешних рынках.

Самый сильный удар пришелся именно по этому сегменту. По оценкам на 2024 год, несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов – почти на четверть ниже довоенного максимума. Особенно пострадало высокотехнологичное направление: поставки машин и оборудования в 2024 году оказались примерно на 43% ниже уровня 2021 года. Для продукции с высокой добавленной стоимостью западные рынки в значительной степени закрылись – машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, высокотехнологичная химия и ряд других отраслей потеряли ключевых покупателей.

Санкционные ограничения обрубили доступ к критически важным технологиям, без которых обрабатывающие отрасли теряют конкурентоспособность. Парадокс в том, что под наибольшим давлением оказалась та часть экономики, которая и давала надежду на диверсификацию, тогда как нефтегазовый сектор сумел относительно устойчиво перенаправить экспортные потоки. В результате зависимость от сырьевого экспорта, которую много лет пытались преодолеть, стала еще более выраженной – причем на фоне потери значительной части рынков для несырьевых товаров.

Сужение внешних возможностей наложилось на давно сложившиеся деформации. Еще до 2022 года Россия входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Две десятилетия жесткой бюджетной политики при всей ее макрологике обернулись хроническим недоинвестированием в инфраструктуру большинства регионов: изношенный жилищный фонд, дороги и коммунальные сети, слабая социальная инфраструктура.

Параллельно шла последовательная централизация публичных финансов. Налоговые полномочия регионов урезались, их самостоятельность сокращалась, а зависимость от дискреционных трансфертов из центра росла. Это не только политический, но и экономический фактор: местное управление без ресурсов и полномочий не может ни обеспечивать нормальные условия для бизнеса, ни формировать устойчивые стимулы к развитию территорий.

Институциональная среда деградировала медленно, но последовательно. Суды утратили репутацию механизма защиты контракта и собственности от произвольного вмешательства государства, антимонопольное регулирование применялось избирательно. Для экономики это критично: там, где правила меняются по усмотрению силовых структур, долгосрочные инвестиции вытесняются коротким горизонтом, уходом в тень и офшорными схемами.

Война наложилась на этот фундамент, запустив новые процессы, которые качественно изменили картину. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны – вытеснение expanding государственными расходами, ростом фискальной нагрузки и произвольным администрированием, с другой – разрушение механизмов добросовестной конкуренции.

Малый бизнес поначалу получил дополнительные ниши – после ухода иностранных компаний и в сегменте обхода ограничений. Но уже к концу 2024 года стало ясно, что ускоряющаяся инфляция, высокие процентные ставки и невозможность строить планы перекрывают эти возможности с избытком. С 2026 года резко снижен порог для применения упрощенной системы налогообложения – фактически это сигнал предпринимателям малого масштаба, что их роль в новой модели сужается.

Менее заметный, но не менее опасный фактор – накопившиеся макроэкономические дисбалансы военных лет. Масштабный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил внушительные показатели роста, но он был связан прежде всего с увеличением расходов, а не с расширением предложения товаров и услуг. Отсюда – устойчивая инфляция, с которой денежно‑кредитная политика не справляется, так как не затрагивает главный источник давления. Высокая ключевая ставка блокирует кредитование гражданских отраслей, но практически не влияет на военные траты. С 2025 года рост фиксируется преимущественно в сферах, связанных с выпуском вооружений и военной продукции. Гражданская экономика топчется на месте. Такой дисбаланс не «рассосется» сам – его придется сознательно выравнивать в переходный период.

Формально безработица находится на исторически низких уровнях. Но за этим показателем скрывается иная реальность. Оборонный комплекс сегодня обеспечивает, по оценкам, около 3,5–4,5 млн рабочих мест – до пятой части занятых в обрабатывающей промышленности. За годы боевых действий в этот сектор дополнительно пришли сотни тысяч человек. Здесь предлагаются зарплаты, недостижимые для многих гражданских предприятий, – и квалифицированные инженерные кадры уходят в производство продукции, которая в буквальном смысле сгорает на фронте.

Важно не преувеличивать масштаб милитаризации. Военно‑промышленный комплекс – далеко не вся экономика и даже не ее основная часть по объему выпуска. Торговля, сфера услуг, финансовый сектор, строительство и многие другие отрасли продолжают работать. Однако оборонка стала практически единственным устойчивым драйвером роста: по оценкам, в 2025 году на нее могло приходиться до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика превратилась в военную, а в том, что наибольший рост приходится на сектор, продукция которого не создает долгосрочных активов и не формирует гражданских технологий, а уничтожается.

Дополнительный удар по гражданской занятости и человеческому капиталу нанесла эмиграция – страну покинула значительная часть наиболее мобильных и мотивированных специалистов.

Рынок труда в переходный период столкнется с парадоксом: дефицит квалифицированных кадров в развивающихся мирных отраслях будет сосуществовать с избыточной занятостью в сворачивающемся оборонном производстве. Переток между этими группами не происходит автоматически: работник оборонного завода в депрессивном моногороде не превращается «по щелчку» в востребованного специалиста гражданского сектора.

Демографический кризис тоже не возник с нуля. Уже до войны страна сталкивалась со старением населения, низкой рождаемостью и сжатием трудоспособной когорты. Военные годы превратили управляемый долгосрочный вызов в острый обвал: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, отток молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Даже успешные программы реабилитации, переобучения и региональной политики не отменят того факта, что демографические последствия будут ощущаться десятилетиями.

Особый вопрос – судьба оборонно‑промышленного комплекса в случае прекращения активных боевых действий без смены базовой политической модели. Военные расходы, вероятнее всего, сократятся, но не радикально. Логика поддержания «боеготовности» на фоне нерешенного конфликта и растущей глобальной гонки вооружений будет и дальше удерживать значительную часть экономики в милитаризованном состоянии. Простое прекращение огня уменьшит остроту проблемы, но не устранит ее основания. Это еще один аргумент в пользу тезиса, что послевоенная нормализация и глубокая системная перестройка – разные процессы.

Уже сегодня заметны черты смены экономической модели. Административное ценообразование, ручное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным задачам, усиление контроля государства над частным сектором – все это элементы мобилизационной экономики, формирующейся не одним указом, а повседневной практикой. Для бюрократии, которой приходится выполнять директивы в условиях все более жестких ресурсных ограничений, именно такой режим оказывается «проще».

После накопления критической массы подобных изменений повернуть процесс вспять будет чрезвычайно сложно – так же, как после первых советских «пятилеток» и коллективизации стало практически невозможно вернуться к рыночной логике НЭПа.

При этом за годы, когда внутри страны сжигались ресурсы и размывались рыночные институты, мир успел изменить базовые технологические и экономические правила игры. Искусственный интеллект превратился в повседневную когнитивную инфраструктуру для сотен миллионов людей. Во многих странах возобновляемая энергетика уже дешевле традиционной. Автоматизация производства сделала рентабельными те модели, которые десять лет назад казались утопией.

Речь не о наборе новых гаджетов, а о смене самой рабочей реальности, которую можно понять только через практическое участие – через собственные ошибки адаптации и выработку новых интуиций о мире. Россия в этих процессах почти не участвовала – не вследствие информационной изоляции, а из‑за фактического отстранения от главных технологических и экономических потоков.

Отсюда неприятный, но необходимый вывод: технологический разрыв – это не только дефицит оборудования и компетенций, который можно частично восполнить импортом и переобучением. Это культурно‑когнитивный зазор. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ – уже часть рутины, энергопереход – реальность, а коммерческий космос – инфраструктура, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается абстракцией.

К моменту, когда начнутся реальные преобразования, глобальные правила игры уже окажутся другими. Вернуться к «старой норме» невозможно не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что нормы изменила сама мировая экономика. Это делает инвестиции в человеческий капитал и работу с диаспорой не желательным дополнением, а жестким структурным условием успеха: без людей, которые живут внутри новой реальности и понимают ее устройство, даже самый верный набор политических решений не даст нужного эффекта.

Несмотря на тяжесть диагноза, возможность позитивного выхода существует. Поэтому важно видеть не только масштаб накопленных проблем, но и то, от чего можно оттолкнуться. Главный ресурс будущего восстановления связан не с тем, что появилось во время войны, а с тем, что станет возможным после ее завершения и смены приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с ведущими экономиками, доступ к инвестициям и современному оборудованию, отказ от политики запретительных процентных ставок. Именно это может дать основной «мирный дивиденд».

Одновременно четыре года вынужденной адаптации создали в экономике несколько потенциальных точек роста. Важно подчеркнуть: это не готовые ресурсы, а условный потенциал, который раскроется только при определенных институциональных настройках.

Во‑первых, структурный дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война резко ускорила переход к дорогому труду: мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонку обострили нехватку людей. Без войны этот тренд развивался бы медленнее, но все равно усиливался. Дорогой труд сам по себе – не благо, а жесткое давление на бизнес. Однако экономический опыт показывает, что именно высокая стоимость рабочей силы подталкивает к автоматизации и модернизации: когда расширять штат слишком дорого, компании вынуждены инвестировать в рост производительности. Этот механизм заработает только при условии доступа к современным технологиям; иначе дорогой труд превращается не в модернизацию, а в стагфляцию – рост издержек без роста эффективности.

Во‑вторых, капитал, запертый внутри страны. Если раньше он при первых признаках нестабильности уходил за рубеж, то сейчас в значительной степени лишен этой возможности. При реальной защите прав собственности эта вынужденная локализация может стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Но без правовых гарантий такой капитал, как правило, не идет в производство – он уходит в недвижимость, наличную валюту и прочие защитные активы. Превратить его в ресурс развития можно только создав систему, где риск произвольного изъятия минимизирован.

В‑третьих, вынужденный разворот к локальным поставщикам. Санкционное давление подтолкнуло крупные компании искать российских партнеров там, где ранее все закупалось за рубежом. Ряд игроков целенаправленно начал выстраивать новые производственные цепочки внутри страны, косвенно инвестируя в малый и средний бизнес. Это зачатки более диверсифицированной промышленной базы – при условии восстановления честной конкуренции, чтобы новые поставщики не превратились в монополии под государственным прикрытием.

В‑четвертых, парадоксальное расширение пространства для целенаправленных государственных инвестиций в развитие. Долгие годы любые разговоры о промышленной политике, масштабных инфраструктурных проектах или вложениях бюджета в человеческий капитал упирались в жесткий барьер: «государство не должно вмешиваться, резервы важнее расходов». Частично это сдерживало коррупционное разрастание, но одновременно блокировало и необходимые для страны инвестиции.

Военные годы сломали этот барьер самым тяжелым способом. Появилась возможность обсуждать активное участие государства в финансировании инфраструктуры, технологий и подготовки кадров. Это не аргумент в пользу дальнейшего раздувания госсектора как собственника и регулятора – наоборот, именно его экспансия нуждается в ограничении. И это не отказ от фискальной ответственности: бюджетная стабилизация остается важной целью, но в реалистичном горизонте нескольких лет, а не в первый же год перехода, когда одновременное выполнение всех расходных обязательств и жесткая экономия несовместимы. Важно различать государство как инвестора развития и государство как удушителя частной инициативы.

Наконец, пятая точка – расширившаяся география деловых связей. В условиях закрытия привычных каналов российский бизнес – и государственный, и частный – за последние годы заметно усилил контакты с Центральной Азией, Ближним Востоком, Юго‑Восточной Азией, Латинской Америкой. Это результат не продуманной стратегии, а вынужденного маневра. Но раз эти связи появились и закрепились на уровне конкретных компаний и людей, при смене политических приоритетов их можно использовать как основу для более равноправного сотрудничества – вместо нынешней модели, в которой сырье продается с дисконтом, а импортируется практически все по завышенным ценам из‑за режима изоляции.

Все перечисленные точки опоры – лишь дополнение к главному условию: восстановлению нормальных технологических и торговых связей с развитыми странами. Без этого ни одна из внутренних возможностей не даст устойчивого эффекта диверсификации.

Общая проблема этих потенциальных ресурсов в том, что по отдельности и «по умолчанию» они не работают. Каждая требует набора правовых, институциональных и политических решений. И для каждой существует риск перерождения в свою противоположность: дорогой труд без технологий – в стагфляцию, запертый капитал без правовой защиты – в омертвевшие активы, локализация без конкуренции – в новые монополии, активность государства без контроля – в очередные рентные схемы. Одного «мира» недостаточно, чтобы рынок автоматически сделал свое дело; нужны конкретные условия, при которых накопленный потенциал действительно раскроется.

Есть еще одно измерение, которое легко потерять из виду за структурным анализом. Экономическое восстановление – не только набор технических решений. Его политический итог определят не только элиты и активные меньшинства, но и так называемые «середняки» – домохозяйства, для которых критична предсказуемость повседневной жизни, стабильность цен и наличие работы. Это люди без сильных идеологических убеждений, но с высокой чувствительностью к любому заметному ухудшению условий. Именно они формируют основу повседневной легитимности – и по их ощущениям новый порядок будет либо получать поддержку, либо утрачивать ее.

Для продуманной политики важно точнее понимать, кого считать «бенефициарами военной экономики». Речь не о тех, кто сознательно лоббировал войну или зарабатывал на ней напрямую, а о более широких социальных группах, чье материальное положение в значительной степени оказалось завязано на военные расходы.

К первой группе относятся семьи контрактников: их доходы напрямую зависят от военных выплат и с окончанием боевых действий неизбежно сократятся. Речь идет о благосостоянии миллионов людей.

Вторая группа – работники оборонных заводов и смежных производств, по оценкам 3,5–4,5 млн человек, а с семьями – до 10–12 млн. Их занятость опирается на госзаказ в сфере вооружений, но при этом они обладают серьезными инженерными и производственными навыками, которые при грамотной конверсии могут быть востребованы в гражданских отраслях.

Третья группа – владельцы и сотрудники гражданских предприятий, которые получили новые ниши из‑за ухода иностранных компаний и ограничений на импорт их продукции. Сюда можно отнести и бизнес в сфере внутреннего туризма и общепита, чья выручка выросла на фоне международной изоляции. Называть их «выгодоприобретателями войны» некорректно: они решали задачу выживания экономики в новых условиях и накопили опыт, который в период транзита может стать ценным активом.

Отдельно стоит четвертая группа – люди, выстроившие в условиях санкций параллельные логистические маршруты и обходные схемы поставок, что позволило многим производителям продолжать работу. Это своего рода аналог тех предпринимателей 1990‑х, которые сначала развивали челночную торговлю и бартерные сети в серой зоне с высокими рисками, а затем, в более здоровой среде, трансформировали эти навыки в нормальный бизнес. В случае изменения институциональной среды подобный опыт тоже может начать работать на развитие, а не только на извлечение краткосрочной выгоды.

Точных оценок численности третьей и четвертой групп нет, но можно предположить, что вместе с членами семей речь идет как минимум о нескольких десятках миллионов человек.

Отсюда главный политико‑экономический риск транзита: если большинство населения переживет переход как время падения доходов, роста цен и нарастающего хаоса, демократизация будет ассоциироваться не с расширением возможностей, а с инфляцией и неопределенностью. Именно так для многих запомнились 1990‑е, и именно этот опыт подпитывает сегодняшнюю ностальгию по «порядку».

Это не означает, что ради лояльности перечисленных групп нужно отказываться от реформ. Это значит, что реформы должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются конкретными людьми: у разных «бенефициаров» военной экономики – разные страхи, ожидания и уязвимости, к которым необходим дифференцированный подход.

Итак, контуры проблемы понятны. Наследие военных лет тяжело, но не фатально. Потенциал для восстановления есть, однако сам по себе он не заработает. Массовый «середняк» будет оценивать переход не по статистике, а по состоянию собственного кошелька и ощущению порядка. Из этого вытекает практический вывод: экономическая политика переходного периода не может строиться ни на обещаниях стремительного процветания, ни на логике возмездия, ни на попытках механически вернуться к «норме» начала 2000‑х, которой в изменившемся мире больше не существует.

Какими должны быть конкретные приоритеты экономической политики транзита – вопрос, требующий отдельного разговора и детальной проработки.